Сахалинец вспомнил подробности ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС

Мы не понимали куда едем.

Крупнейшая катастрофа в истории атомной энергетики произошла 36 лет назад. В ликвидации последствий приняло участие более полумиллиона человек. В их числе и сахалинцы. 14 декабря в России принято чествовать и вспоминать этих людей. Мы поговорили с Владимиром Головко, которого в числе первых отправили в зону отчуждения. Он провёл там больше двух месяцев, а последствия этой командировки дают знать о себе до сих пор.

Тридцатидвухлетний Владимир Головко с женой, дочерью и сыном жили в Южно-Сахалинске. Глава семейства трудился оператором бетононасоса в «Промстрое». В один из рабочих дней его и коллегу вызвал руководитель и сообщил, что они едут в командировку в Киев. В те годы специалистов по заливке бетона на большую высоту было немного, и они очень требовались в зоне чернобыльской катастрофы.

— Тогда мы не понимали риска этой поездки, — вспоминает Владимир Фёдорович. — Слышали по радио, что взрыв был на АЭС и всё. В мае туда уже уехал земляк из Гастелло — Николай Контарев, потом ещё двое коллег Николай Мордовин и Александр. Фамилию не могу вспомнить, память подводит.

В октябре Головко с коллегой добрались до станции Тетерев, что в 130 километрах от Киева. Там мужчинам сообщили, что их распределяют в Чернобыль. Когда подъехал автобус, на котором им предстояло ехать до пункта назначения, Владимира Фёдоровича удивила одежда водителя. Он был в защитном комбинезоне и с маской на лице. Но командировочные ему вопросов задавать не стали, решили всё разузнать на месте.

По приезде они были шокированы увиденным: все деревья, земля, трава — всё вокруг было жёлтым. И стоял сильный запах йода. Дышать было очень тяжело, пропал голос. Как вспоминает Головко, он потом ещё месяц не мог нормально разговаривать и сильно хрипел. Уже потом им рассказали, что со всего Союза собрали йод и поливали место взрыва и несколько километров вокруг него.

— Было жутко. Вокруг не было ни души, — говорит Владимир Фёдорович. — Ни собак, ни кошек, только огромные крысы, которые бегали везде и не очень-то боялись людей.

Командировочных определили в барак, где в числе первых ликвидаторов жили пожарные, тушившие возгорание после взрыва. Многие из них тогда погибли, получив высокую дозу облучения. Их сослуживцы потом отказывались ходить в наряды, срывали с себя погоны, переживая за смерть ребят и боясь за свою жизнь.

Работа кипела 24 часа в сутки.

Первый раз Головко с коллегой должны были заступать на работу в ночную смену. Им выдали по дозиметру и накопителю. Накопитель показывал общую массу облучения конкретного человека.

Автобус подвёз сахалинцев к четвёртому энергоблоку, в котором и произошёл взрыв. Там кипела работа. Светло было, как днём — мощные прожекторы освещали всю территорию. По крытым переходам передвигались операторы, которые при помощи пультов управляли всей техникой, работающей на улице.

В смене операторов бетононасоса работало по 60 человек. Они заливали бетоном саркофаг блока на высоте 72 метра. Один человек заливал бетон пять минут. Больше никак нельзя — иначе получишь сильное облучение. Операторы ждали своей очереди в железобетонном бункере и по радиосвязи сообщали диспетчеру, когда готовы добежать до бетононасоса.

— Мы все передвигались только бегом, — объясняет Головко. — Нам заранее сообщали, по какому маршруту бежать на улице. Там делали замеры радиации, которая постоянно перемещалась. Что-то типа невидимых плывущих облаков. Отклоняться от маршрута было нельзя ни в коем случае.

Вот тогда-то и поняли сахалинцы всю опасность командировки. Как говорит Владимир Фёдорович, не каждый мужчина признается, но ему было очень страшно. Тем более никто ничего толком не объяснял.

Медики проверяли их ежедневно, и анализы работники сдавали каждый день. Но никто им не рассказывал о возможных последствиях работы в зоне облучения. Наверное, потому что сами не знали, говорит Головко.

Страшное зрелище — могильники.

Владимир Фёдорович вспоминает, как жутко было смотреть в окна. Кругом пустота. Местных жителей эвакуировали сразу после взрыва. Людям разрешили взять с собой только документы. Даже домашних животных пришлось оставить. Говорили, что их потом расстреливали, чтобы они не убегали в другие населённые пункты.

В ноябре, практически через полгода после взрыва, людям разрешили вернуться в свои дома, чтобы забрать имущество. Но на блокпосту их останавливали и проверяли радиационный фон.

— Конечно же, мебель, одежда —всё фонило, — вспоминает Владимир Фёдорович. — И вывозить за пределы зоны отчуждения это было нельзя. Всё скидывали в могильники, которые потом заливали бетоном. Это железобетонные саркофаги высотой по 30 метров, которые мы тоже строили.

В такие конструкции загоняли даже технику, которая была брошена на улицах. Утилизировалось всё, что могло излучать радиацию. По словам Головко, его до глубины души пронимали эмоции людей, которым приходилось оставлять всё нажитое имущество. Практически все плакали и умоляли разрешить им вывезти хоть что-то, кто-то даже на колени вставал. Но военные не могли позволить распространиться радиации. Бетоном заливали целые улицы, дома. Город превращался в огромный саркофаг.

Здоровье никто не вернёт.

Только вернувшись домой Владимир Фёдорович ощутил все последствия облучения. Он начал сильно болеть. Резко упал иммунитет. Всё тело покрылось экземой. Два года его мучил сильнейший герпес, от которого не помогали ни мази, ни таблетки.

— Как бы страшно это ни звучало, но у меня на две части развалился язык, — делится ликвидатор. — Появились серьёзные проблемы с лёгкими, с желудком. В год по нескольку раз болел пневмонией. Было очень тяжело.

Головко поддерживала супруга Татьяна, которая была настроена поднять мужа на ноги, а не получать инвалидность. Да и сам Владимир Фёдорович не хотел опускать руки, всё же ещё двоих детей надо поднимать.

Спустя годы командировка с риском для жизни даёт о себе знать — здоровье не восстановилось. Но Владимир Фёдорович полон энергии. Недавно ушёл на пенсию. Построил вместе с сыном дом. С женой выращивают в огороде всё своё для любимых внуков. Они вместе с родителями каждые выходные приезжают к бабушке и дедушке. Парятся в баньке, а потом собираются за большим семейным столом.

И уже 36 лет ликвидатор хранит все пропуски, на одном из которых написано, что ему можно «всюду», выданные в самой страшной в жизни командировке.