Финальный аккорд юбилейного года: как эпатажный «Банкрот» закрыл 95-й сезон Чехов-центра

Чехов-центр 16–18 июня завершил свой 95-й театральный сезон громкой и долгожданной премьерой. Для работы над этим материалом театр пригласил режиссера Антона Свита, который впервые представил свое видение сахалинской публике. Режиссер предложил зрителю свежий, местами неожиданный взгляд на хрестоматийную историю об обмане, фальши и семейном предательстве.

Перенос русской классики на Большую сцену Чехов-центра особенно впечатлил яркой актерской игрой, многослойными костюмами и пугающим финалом.

«Тяжелый люкс»

Над сценографией спектакля «Банкрот» работал художник-постановщик Николай Слободяник. Она решена в подчеркнуто гротескном, по-своему ироничном «тяжелом люксе» купеческого быта и строится на контрасте глубокого черного цвета и помпезного бордово-красного бархата. Банкетки, колонны и портьеры отсылают нас чуть ли не к римским интерьерам, тогда как действие постановки происходит в России в середине XIX века. Об этом не дает забыть оригинальный текст Александра Островского — с архаичной лексикой и вышедшими из обихода речевыми оборотами.

Однако не стоит привыкать к этой красно-бархатной роскоши. По мере развития сюжета обстановка меняется. Наружу проступает мрачная, черная «коробка» сцены, которая подчеркивает темную и порочную изнанку жизни персонажей «Банкрота».

Мещане в бохо

За костюмы в премьерном спектакле отвечала художник Ника Велегжанинова. Она совместила стили хиппи и бохо — цветочные принты, натуральные ткани, многослойность, и вместе они усиливают характерный для постановки гротеск.

Художник полностью отказалась от исторического реализма XIX века в пользу стильной вычурности. Тем самым она и подчеркнула духовную пустоту персонажей за счет аляповатости, безвкусицы и визуального шума, свойственного мещанскому представлению о «богатстве», и привлекла внимание зрителей. Особенно повезло партеру — можно разглядеть уникальную одежду до мельчайших деталей, которых на ней уйма.

Примечателен здесь и визуальный контраст. Классические ткани сочетаются с откровенно современными, почти кислотными элементами. Лица актеров выбелены, на них нанесен утрированный, кукольный грим с яркими губами и акцентированными глазами. Объемные парики также отдаляют нас от ушедшей эпохи XIX века.

Однако стоит отметить, что перечисленные приемы не отвлекают от пьесы Островского, а даже, наоборот, работают ей на пользу. В контексте сюжета и сценография, и костюмы, и грим визуально подчеркивают фальшь, лицемерие и внутреннюю карикатурность изображаемого купеческого мира.

Титаническая задача

Режиссерский отказ от бытового реализма нашел свое продолжение и в актерской игре. В «Банкроте» труппа Чехов-центра решительно выходит за рамки привычной системы Станиславского. Способ существования артистов на сцене — это чистый, концентрированный гротеск, проявленный в каждом жесте, звуке и шаге.

Перед актерами Чехов-центра стояла титаническая задача: удерживать колоссальный эмоциональный градус, выдавая максимум экспрессии практически на каждой реплике. Подчеркнутая, почти марионеточная пластика, утрированно выразительные интонации и ярчайшая мимика превратили персонажей Островского в ожившие карикатуры, за которыми, однако, скрываются вполне осязаемые человеческие пороки.

Этот до предела натянутый нерв игры спас постановку от опасности, заложенной в самом тексте пьесы. Все первое действие структурно довольно статично: разные пары героев ведут беседы о деньгах, долгах и планах взаимного обмана. Благодаря самой подаче текста эти диалоги не утомляют, один оказывался совершенно не похож на другой. Режиссер и артисты превратили бытовые купеческие разборки в калейдоскоп уникальных мини-аттракционов, где каждый дуэт находит свой собственный ритм, интонационный рисунок и способ пластического взаимодействия.

От балагана к антропологии зла

Если первый акт погружает зрителя в атмосферу гротескного балагана, то во втором действии происходит разительная перемена, причем не только сценографии, но и самого способа существования артистов на сцене. Перед зрителем разворачивается воплощение знаменитой шекспировской цитаты «Ад пуст, все бесы здесь».

Маски падают, и на первый план выходит пугающая эволюция центральной пары героев — Лазаря Подхалюзина и Олимпиады Самсоновны в исполнении Дениса Кручинина и Марии Баклановой.

Персонаж Дениса Кручинина проходит поразительную метаморфозу. По мере того как рушится привычный уклад купеческого дома, а ситуация в семье купца стремительно ухудшается, Подхалюзин становится все более раскованным. Он все чаще улыбается и смеется — особенно в те моменты, когда радоваться и смеяться, в сущности, нечему. При всем природном обаянии артиста, его герой постепенно начинает вызывать у зрителя отвращение. Денис Кручинин ювелирно показывает, как мелкий, низкий и трусливый человечишка в определенных обстоятельствах безнаказанности и власти превращается в воплощение абсолютного зла.

Рука об руку с ним это страшное превращение проходит и Олимпиада Самсоновна. Героиня Марии Баклановой предстает перед залом в двух радикально разных ипостасях. В начале это капризная, истеричная барышня, одержимая лишь желанием повыгоднее выйти замуж. Но во втором акте Мария являет зрителю настоящую демоницу, чей образ неожиданно отсылает к булгаковской Маргарите.

Актриса буквально гипнотизирует своей мрачной, хищной томностью и одновременно пугает жестокостью, с которой отрекается от собственного отца. Этот дуэт становится главным смысловым стержнем финала, обнажая под маской комедии Александра Островского трагедию человеческого падения.

О финале спектакля стоит сказать только одно: зал встретил его в звенящей, полной одновременно испуга и отвращения, тишине.